Идеологический портрет Петра I: дискурсивные модели репрезентациии

Петр I, безусловно, выполнял для Российской империи роль культурного героя, так как с ним, с его образом связывалась трансляция базовых для имперского периода ценностей и смыслов. Резкое неприятие фигуры императора в определенных кругах русского общества (старообрядцы, славянофилы) не отменяет этого положения. Антигерой является оборотной стороной образа культурного героя. Привнесение новых ценностей и смыслов объективно вызывает общественное размежевание. Та часть общества, ценности которой приняты в новой модели, как правило принимает культурного героя, другая – отвергает [5].

Культурными героями помимо Петра I для разных периодов российской истории выступали Владимир Креститель, Александр Невский, Иван Грозный, Ленин, Сталин и Путин. Раскрытие их образов составляет ось российского исторического нарратива. В концепции русской исторической колеи все эти персоналии несли одну и туже воспроизводимую семантику. Действительно, нечто воспроизводимое в истории российской государственности, как проявления единой цивилизационной парадигмы, безусловно, можно обнаружить. Можно найти общие черты, что и находится при соответствующих историософских обобщениях, у Петра I, к примеру, с Лениным или со Сталиным. Предтечей Ленина, «первым большевиком на троне», называл его, в частности, Н.А. Бердяев [4. С. 17-18]. В плане решения внешнеполитических задач могут быть проведены и проводились параллели между Петром I, с одной стороны, и Александром Невским, и Иваном Грозным, с другой. Сам император способствовал распространению культа Александра Невского как победителя шведов, что должно было вызвать ассоциации с победами в Северной войне [24].

Но ни одна из перечисленных фигур ни по политическому стилю, ни по сопряженному с ней идеологическому месседжу не являлась дубляжом другой. Уникальной фигурой не только по личным качествам (импульсивный реформатор, «мастеровой» на престоле), но и репрезентуемой семантике правления являлся и Петр I. В случае с ним эта семантика задавала идеологическую модель новой имперской государственности. Она, безусловно, не оставалась неизменной при последующих правлениях, подвергалась корректировке. Но в любом случае генезис системы закладывает программу ее функционирования, а соответственно, без преобразований Петра I адекватно осмыслить феномен Российской империи в ее двухсотлетнем существовании вряд ли возможно [37].

Образ Петра Великого небезосновательно связывается с западнической парадигмой развития. Крылатая пушкинская фраза о «прорубленном окне в Европу» (не открытом, а именно прорубленном) отражала определенно европейский вектор петровской политики [21]. Но будучи идейным западником, Петр I боролся со странами Европы — непосредственно — с Швецией, опосредованно — с Англией, являвшиеся объектами его почитаний. Применительно к сегодняшнему дню петровский опыт состоит в постановке вопроса о возможности успешного противоборства с врагом при опоре на ценности и идентичные модели врага. Конкретизация этого вопроса означает решение проблемы потенциальной возможности борьбы с Западом на основе западнической ценностной парадигмы. Ответов на него в преломлении к петровскому времени может быть три: 1. Петр I, заимствовав передовой западный опыт, смог за счет него провести модернизацию и взять верх над учителями; 2. Успехи Петра I были относительными, сопровождались кризисными явлениями и катастрофами, а в долгосрочной перспективе имели гибельные для Российской империи последствия; 3. Западные заимствования имели формальный и технический характер, не затронув цивилизационные константы России, а соответственно, развитие при Петре I шло лишь под западными вывесками, а петровская империя была в сути своей новой модификацией российского государства-цивилизации.

Для осмысления опыта петровских преобразований с позиций соотнесения в ней западных и цивилизационных российских компонент следует на первом этапе определить ценности и воззрения самого Петра I, выражаемый им самим, как главным субъектом реформ, ценностно-смысловой повестки. Необходимо дать ответ на вопрос: кто был в действительности в идейном отношении Петр Великий? Ключевой методикой в продвижении к решению поставленных проблем может стать выделение на основание историографического и общественного дискурсов моделей позиционирования Петра I. Восприятие фигуры императора на уровне исторического сознания российского общества предполагает обращение к учебной литературе и материалам социологических опросов.

Предлагаемая постановка исследовательской задачи является новой для историографии истории петровской эпохи. Конечно, попытки раскрытия воззрений Петра I предпринимались многократно. Однако они ограничивались представлением одной модели идейного позиционирования императора, взятую в качестве базовой, при игнорировании оппонирующих моделей. В этом отношении большие когнитивные потенциалы обнаруживает подход, предложенный видным специалистом по петровскому времени Е.В. Анисимовым в монографии «Петр Первый: благо или зло для России», представленной в виде диалога о Петре I. Один подход излагался с позиции обоснования прогрессивности петровской модернизации, другой — обвинения в авторитарности, усилении крепостного гнета, фактически в следовании пути не сближающим с Европой, а усугубляющим размежевание с ней. Однако предложенная историком полемика ограничивалась фактически матрицей модернизационной теории с двумя возможными выводами о Петре I как модернисте и антимодернисте [3].

Между тем, пространство выбора моделей идейной идентификации императора может быть гораздо шире. Да и сама матрица теории модернизации представляет собой перенос современного дискурса модифицированного либерального подхода на эпоху, для которой она была бы совершенно мировоззренчески не контекстна. Период конца XVII — начала XVIII столетия являлся временем сохранявшейся доминации религиозного сознания в народе при тенденциях отхода от традиционных религий в сторону оккультизма и секуляризма в элите. И Петр I, как человек своего времени, не мог не воспринимать тем или иным образом соответствующие течения мысли и столкновения между ними. Очевидно, что, не будучи сфокусирована на религиозных воззрениях теория модернизации не вполне годится для реконструкции представлений человека петровской эпохи. Все это побуждает обратиться к фигуре Петра I, соединив современный историографический дискурс с мировоззренческим контекстом соответствующего исторического времени.

Петр I — «одинокий герой»

Дискуссии о роли «героя» и «масс» в историческом процессе достаточно широко представлены в истории исторической науке. К череде великих героев истории (исторических гениев) принято относить и Петра I. Согласно героической версии, он как личность вступил в противоборство с целой системой и победил. Петровский гений изменил вектор развития страны, вытянул из «болота средневековой отсталости». Пушкинская метафора об «узде железной» прочно укоренилась в репрезентации образа Петра. Оппоненты героической версии приводят аргументы, дезавуирующие фигуру царя, принижая как его личные таланты, так и достигнутые политические ритуалы [23]. Существуют и усиливавшиеся попытки представления Петра I в качестве злодея, патологической персоналии с садистскими наклонностями [6]. Подспорьем распространения такого рода интерпретаций выступают многочисленные исторические анекдоты, используемые в антипетровской памфлетике XVIII и XIX веков в фокусе внешней и внутренней критики пороков русского самодержавия [27].

Петр I – выразитель классовых интересов

Не вытеснена полностью из научного и общественного дискурса и марксистская модель интерпретации политики Петра I, оказывающая существенное категориальное и методологическое влияние на другие модели. Дискуссия о том, подтолкнули или затормозили петровские реформы развитие капитализма в России, ведется фактически в рамках формационной версии истории, концепта перехода от феодальной к капиталистической системе [8].

Через призму влияния марксистской методологии проводится также рассмотрение вопроса об аккумуляции в петровских реформах классовых интересов. Признается, что политика Петра I наносила удар по позициям родовой боярской аристократии. Ухудшилось в результате реформ и положение широких народных масс, что нашло, в частности, выражение в переходе к подушному налогообложению и установлению системы рекрутчины. К наиболее ярким проявлениям классовой борьбы петровского правления принято относить восстание Кондратия Булавина, переосмысливаемое вместо прежней трактовки в качестве крестьянской войны, как преимущественно казацкое выступление [33]. В отношении же того, чьи классовые позиции выражал Петр обнаруживаются разночтения в трактовках о реализации им интересов дворянства, зарождающейся буржуазии или альянса обоих групп. Существует, впрочем, и точка зрения о том, что петровская политика выражала интересы самого государственного режима, превратившегося в особую социальную силу с собственными классовыми интересами чиновничества [2; 40].

Петр I – «секулярист»

Существуют две датировки начала эпохи Просвещения – одна определяет ее наступления серединой XVIII, вторая – концом XVII века. Вероятно, было бы уместно говорить о двух этапах в развитии просветительской идеологии. На первом этапе, начавшемся еще в XVII веке, утверждаются представления о формировании государства и общественных институций снизу вверх с опорой на общество. Такой взгляд заменил прежние воззрения, что власть дается от Бога. Осуществляется секулярный переход в развитии европейской общественно-политической мысли [14]. На втором этапе, который может быть датирован серединой XVIII века уже на секулярной платформе выдвигаются идеи, соотносимые с последующей триадой Великой Французской революции – «свобода, равенство, братство» [25].

Петр I, как и российская политическая элита в целом, не мог не испытывать влияния распространявшейся в Европе просветительской идеологии. Речь должна при этом идти именно о первом этапе в истории Просвещения – переходе к секулярной системе воззрений на государство. Теория «общего блага», к которой обращался Петр Великий, восходила напрямую к просветительским идейным источникам [7]. При этом о восприятии им идей свободы и равенства, характерных для второго этапа Просвещения, говорить еще невозможно. Из представлений об «общем благе» вытекала задача создания «регулярного государства», что обеспечивалось принятием «правильных» законов и установлений [1].

Деятельность Петра I определялась контекстом исторического транзита от религиозного к секулярному типу государства и общества [12]. Власть в результате петровских преобразований десакрализуется по лекалам европейского абсолютизма, утрачивая (хотя и не в полной мере) прежние акценты теократической государственности [26]. Принятие титула «император», оттеснявшего на второй план титул «царь», отражало ту же секулярную тенденцию. «Царство» не было ниже «империи», но выражало сакрально-религиозные, а не военно-иерархические аспекты государственности. Петровская секуляризация оказалась частичной, охватив привилегированную часть общества, в то время как народ оставался вплоть до революции в системе бытия общества религиозного типа [13].

Петр I – «империалист»

К. Марксом в «Разоблачении дипломатической истории XVIII века», работы, подготовленной в контексте только завершившейся Крымской войны, выдвигалось утверждение о доминанте в петровской политике империалистических установок, стремления к мировому господству. Выход к морю нужен был Петру, согласно взглядам автора, не для торговли, а мировой военной экспансии [17]. Оценки К. Маркса в работе по российской истории выносились в противоречии с собственно марксистской методологией анализа исторического процесса. Использование образа Петра как русского империалиста устойчиво использовались и продолжают использоваться в антироссийской исторической пропаганде. Разоблачение факта фальсификации в происхождении текста так называемого «Завещания Петра I» показывает связь соответствующего концепта с актуальной политикой [11. С. 77-89].

Сторонники модели петровского империализма, как ключевой характеристики правления Петра I, занимают определенные позиции и в российской историографии. Особо индикативным в качестве проявления империалистических амбиций царя оцениваются персидские походы и планы колонизации Мадагаскара. Эти проекты последних лет царствования Петра оцениваются как «безумные». Характерно, что при этом английская политика колонизации Индии безумной не считается и связывается с британскими геополитическими и геоэкономическими интересами.[1] Концепт империалистичности политики Петра зачастую базируется на фобиях в отношении России и русского народа, представлениях о врожденном российском империализме [38].

С позиции классической геополитики Петр I четко действовал сообразно с парадигмой Хартленд. Культурно принимая Запад, он в геополитическом отношении вступил в борьбу с ним, сокрушив Швецию и бросив вызов Англии. Петровские устремления выхода к морям с точки зрения геополитики означало курс на обеспечение неуязвимости России — Хартленд.[2]

Петр I – «русофоб на престоле»

Семантически противоположным выше рассматриваемому концепту является взгляд на Петра I как русофоба на российском престоле. Согласно ему, воспитанный в Немецкой слободе, император ненавидел и презирал все русское. Под стать царю было его окружение — сторонники радикальной европеизации, связывающие русскость с отсталостью. Петру приписывают слова сожаления о том, что ему досталась в управление Россия, а не какое-либо из европейских государств. С ближайшим сподвижником царя А.Д. Меншиковым связывался исторический анекдот о просьбе к государю именоваться немцем. Русофобия оказывалась в данном случае идеологическим инструментом реформирования, предполагавшего радикальный разрыв с удерживающей связь с прошлым национальной традицией. Результатом реформ стало фактический распад российского социума на два народа, отличавшегося и по культуре, и по языку, и по системе ценностей [18; 19].[3]

Петр I – «протестант»

Европейские заимствования Петра Великого носили выборочный характер. В основном они относились к странам протестантского культурного образца. Существует в этом смысле представление о латентных симпатиях Петра I если не к протестантизму, то протестантской модели жизнеустройства. Он симпатизировал «дешевой церкви» и совершил определенные шаги в этом направлении. Папская церковная система напрямую высмеивалась им в постановках «Всешутейшего собора», во главе которого стоял избранный шутовской князь-папа. Широкое распространение имеет точка зрения о том, что синодальная реформа Петра I была осуществлена в соответствии с моделью протестантского установления [29; 30].

Западничество Петра I не являлось инвариантом западнического подхода. В идейном плане на уровне российских элит вели борьбу между собой не западники со старомосковской консервативной партией, а две западнические группировки. Одна, с которой связывалось направление царевны Софьи и ее фаворита Василия Голицына придерживалась шляхетско-католических позиций, вторая – Петра I и его главного идеолога Феофана Прокоповича – латентно протестантских. Победа петровского направления означала принятие практической стороны европеизации. Победа же линии царевны Софьи означало более серьезную для православной идентичности России угрозы – принятие европеизации по католическому образцу с уклоном в аристократическую роскошь и, возможно, в униатство [15; 32].

Петр I – «ставленник тайных сил»»

Общественный дискурс вокруг фигуры Петра I не будет реконструирован в полной мере при исключении из него направления конспирологии. «Теорию заговора» нельзя признать научным анализом, но в качестве феномена исторического сознания она, безусловно, занимает значимые позиции. Историческая конспирология построена на представлении о существовании некого заговора тайных сил с целью построения антисистемы. Отправной точкой конспирологических сюжетных линий по отношению к Петру являются его зарубежные путешествия 1697-1698 гг. и 1716-1717 гг. Применительно к первому путешествию выдвигается версия о том, что царь был в Европе действительно подменен, как сообщала о том народная молва. Приводятся соответствующие аргументы, связанные с изменением внешности государя, его воззрений и главное — отступлением от православия [39].

С путешествием 1716-1717 годов связывается мифологема о масонском посвящении Петра I [9. С. 29].[4] Первая масонская ложа-матерь была учреждена в 1714 году, и вступить в братство он теоретически мог только во время второго посольства. Масонские символы обнаруживаются в семантике петербургской архитектуры [16].[5]

Конспирологические оккультные ритуалы усматриваются в рамках теории заговора в функционировании Всешутешего всепьянейшего собора и петровских ассамблей. Усиливает позицию конспирологов отсутствие рациональных оснований в объяснении ритуализации кощунственных по традиционным представлениям православной Руси деяний Всешутейшего собора[6]. Ключевой фигурой в версии существования вокруг Петра некой оккультной организации отводится Якову Брюсу. Распространена, в частности, легенда о существовании под председательством Брюса «общества Сухаревой башни» [10; 35].

Петр I – «антихрист»

Ни один исторический персоналий не имел в русской эсхатологической мысли столь же широкой рефлексии как персонификации антихриста подобно Петру I [22]. Определение царя антихристом имело столь угрожающий размах в народе и, прежде всего, в старообрядческой среде, что местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский был вынужден выступить с опровержением выдвигаемых тезисов [41]. Но и по прошествии времени идентификация Петра как антихриста сохраняла популярность, что нашло, в частности, отражение в третьей части знаменитой трилогии Д.С. Мережковского. Антихристу-Петру писатель противопоставлял вопреки исторической достоверности в качестве носителя христианской веры царевича Алексея [20]. Развивалась идея о череде исторических антихристов, являющихся предтечами антихриста последних дней.

Петр I – «православный государь»

Включенность Петра I в череду героев российской истории вызывает стремление изменить западную семантику его восприятия. Такая установка выражается патриотической формулой – «не отдать Петра Великого Западу». Серьезные затруднения такое истолкование вызывает в отношении петровской религиозной политики, в которой он, как принято считать, шел фактически на разрыв с традициями православия. Однако высказываются мнения и в защиту православной идентичности Петра. В отличие от своих старших братьев и сестер он не обучался последователя Симеона Полоцкого, являвшегося одним из лидеров «латинской партии». Мать Петра Наталья Кирилловна Нарышкина, имевшая значимое влияние на сына, стояла на ортодоксальных позициях Русской Церкви. Именно Петра поддержал в борьбе с Софьей патриарх Иоаким, связывая с ним отпор латинской группировке в элите [34; 42].

Синодальная реформа Петра I рассматривается сторонниками позиции сохраняемой приверженности царя православию как каноническая. Во главе Церкви, считают приверженцы этой версии, стоял не Синод, а непосредственно император, что соотносится с византийским церковным правом [36].

Петр I поддерживал и распространял культ православного святого князя Александра Невского. Его самого сравнивали с Константином Великим, имея ввиду связываемую с его правлением миссию христианского имперостроительства [31]. И даже разрыв с идеологией Третьего Рима переосмысливается через замысел создания Петербурга в качестве «четвертого Рима».

Учебная версия: Историко-культурный стандарт

Какая из перечисленных моделей была взята за основу учебной версии освещения правления Петра I в современной России? Обращение к историко-культурному стандарту позволяет утверждать, что в качестве такой основы используется теория модернизации.[7]

Понятие модернизация непосредственно используется в отношение к петровскому времени в пояснительной преамбуле к разделу. Утверждается при этом, что модернизация затронула все слои, тогда как доминирующей в историографии является позиция о сословной ограниченности петровских трансформаций. Стандарт исходно дает высокую оценку результатов преобразований Петра I, и только уже после ее вынесения сообщает о существовании разных мнений в отношении личности и политики императора. По мнению разработчиков Стандарта, петровские преобразования «позволили в кратчайший срок ликвидировать отставание России от европейских стран (в промышленном и военном отношении), поставив в один ряд с великими мировыми державами того времени». К результатам политики Петра I следует в создаваемых на основе Стандарта школьных учебниках относить: создание сильной армии и флота, начало формирования национальной промышленности, закладывания основ для институционализации регулярного государства, занятие дворянством господствующего положения в государстве, заимствование частью общества европейских культурных образцов, развитие наук, просвещения и светского искусства, достижение России статуса империи.

Властную систему петровского времени предлагается трактовать как абсолютизм, что, как известно по развернувшейся еще в советское время дискуссии было поддержано далеко не всеми историками. Характеристика государства Петра I как системы абсолютизма указывало в представляемой версии исторического процесса на единство российского и европейского исторических процессов. Указывалось также на отступление преемников императора от принципов петровской политики, состоящих в требование общего служения всех сословий. Последующие правители России приняли установку послаблений в отношении дворянской службы, а затем и предоставления дворянам возможности не служить. Необходимо при этом заметить, что выдвигаемый разработчиками Стандарта концепт всеобщности государственной службы при Петре I нивелировал акцентированное прежде положение о классовом неравенстве в российском феодально-крепостническом обществе.[8]

Властный дискурс

Важно зафиксировать апелляция к Петру I в качестве одного из ключевых образов российской истории с позитивной коннотацией на уровне властного дискурса. В том, что именно Петр I из всех политических деятелей заслуживает наибольшего восхищения заявил Президент Российской Федерации в 2019 году в интервью «Financial Times». Поясняя свою позицию В.В. Путин указал, что, по его мнению, петровское дело продолжает жить и в настоящее время. [9]

Петр I дважды был включен В.В. Путин в тройку самых выдающихся фигур российского прошлого. Во время встречи с политологами в 2012 году перед президентскими выборами он наряду с Петром I в перечень наиболее близких ему правителей в истории России включил также Александра Невского и Екатерину II.[10] В 2019 году, отвечая на вопрос о национальных героях России, Президент назвал Пушкина, Петра I и добавил Чайковского. Главными заслугами императора им назывались проведенные преобразования и основания Санкт-Петербурга.[11]

Высокую оценку давал деятельности Петра I премьер-министр России Д.А. Медведев, провозглашая в 2019 году подготовку к празднованию 350-летия императора. По словам премьера: «За время своего правления Петр I превратил патриархальную Русь в огромную и мощную Российскую империю — сильную и в то же время просвещенную европейскую державу, с которой стал считаться весь мир».[12] Как и Президент, Д.А. Медведев связывал в своих оценках деятельность императора с современной российской государственностью. Раскрывая это положение, в заслугу Петру он ставил закладку оснований военного и инженерного дела, административной и правовой системы, национальной культуры. Премьером в своем выступлении проводилась историческая параллель между петровской эпохой и современностью в плане запроса на энергичных и целеустремленных личностей, готовых брать на себя ответственность за необходимые стране преобразования.[13]

Таким образом, можно говорить, что и на уровне высших фигурантов российской власти существует представление о Петре I как царе-преобразователе, соотносимое в основных чертах с теорией модернизации. При этом в качестве следствий петровских реформ акцентировалось внимание на укрепление российского государства через страны на рельсы современного развития.

Общественное мнение: образ Петра I в историческом сознании российского социума

Сходная в целом позиция в восприятии фигуры Петра I доминирует и в массовом общественном сознании. При том, что историческое сознание российского социума характеризуется состоянием расколотости, проявляемой в отношениях многих персоналий и событий прошлого, в восприятии Петра сложился сравнительно устойчивый консенсус (если иметь ввиду взгляды большинства населения). О степени популярности Петра I можно получить представление по материалам регулярно проводимых Левада-Центром опросов по выявлению наиболее выдающихся деятелей в истории в восприятии российского социума. По всем проводимым социологическим замерам Петр I оказывался в группе наиболее популярных исторических деятелей. В 1989 году он с 38 % голосов занял вторую позицию. Выше с 72 % был только В.И. Ленин, место которого определялось контекстом еще существовавшего на время опроса СССР. Третьим с заметным отставанием от Петра в 13 % оказался А.С. Пушкин. И.В. Сталин в 1989 году получал только 12 % голосов поддержки и рост его популярности произойдет позже.[14]

Опрос 1994 года отражал уже реалии исторического сознания российского общества постсоветского времени. Петр I с показателем в 41 % занял тогда первое место. Ленин оказался оттеснен на вторую позицию – 34 %.

Максимум популярности фигура Петра I – 45 % достигла по результатам опроса 1999 года. Он сохранял первую позицию, однако отставание идущих вслед за ним и делящих 2-3 места Ленина и Пушкина сократилось до 3 %.

По результатам опроса 2003 года Петр I и Ленин с показателем в 43 % поделили первое место. Следующую ступеньку занял существенно поднявшийся в рейтинге Сталин – 40 %.

2008 год ознаменовался успехом в опросе Левада-центра А.С. Пушкина. Петр I оказался на втором месте – 37 %, Сталин — на третьем – 36 %. В 2012 году Петр I, набрав те же 37 % голосов, делил 2-3 места с Лениным. Сталин вышел впервые в лидеры условной гонки, сохраняя лидерскую позицию и в дальнейшем.

Последующие опросы 2017 и 2021 годов обозначили тенденцию снижения рейтинга популярности Петра I – соответственно 29 % и 19 %. В обоих случаях это соответствовало четвертому месту.

Определенное снижение рейтинговых позиций Петра I может быть объяснимо разочарованием в отношении западного вектора российской политики, исторически ассоциированной с петровским политическим курсом. Сказывалась, вероятно, и условная конкуренция с историческими деятелями советской эпохи. Тем не менее, сама по себе четвертая позиция Петра I является указанием на сохраняемое восприятие его в качестве одной из ключевых фигур российского исторического нарратива. [15]

 

Заключение

Проведенное рассмотрение позволяет утверждать наличие семантически различных дискурсивных моделей осмысления фигуры Петра I. Консенсуса по вопросу, связываемого с ним идеологического месседжа, не существуют. В интерпретации петровских воззрений сталкиваются взаимоисключающие позиции. Вероятно, по широте спектра оценок идеологии Петра I он не имеет аналогов среди высших государственных деятелей в истории России. Можно прогнозировать наступление нового историографического этапа в осмысление фигуры Петра I, определяемого запросом на диалог с позиций разных идейных платформ, имея в виду в том числе и задачи патриотического представления петровского периода в преподавании истории в школе.

На уровне общественного сознания доминирует восприятие Петра I в рамках парадигмы великодержавия. В значительной мере оно определяется сформировавшейся еще в советское время матрицей восприятия его образа, как царя-реформатора, деятельность которого была подчинена решению стратегической задачи выхода России к Балтийскому морю. Вместе с тем, целевой ориентир создания Великой державы должен получить ценностно-смысловое обоснование. В реализации каких высших ценностей и идей осуществлялось петровское державостроительство? Ответы на этот вопрос могут быть различными. Следует признать, в частности, недостаточность, марксистского подхода о выражении Петром I запросов зарождающейся русской буржуазии. Очевидно, что включение петровских деяний в патриотический нарратив с позиций классового анализа представляется затруднительным. Либеральный подход, получившей доминацию в постсоветской историографии, в целом противоречит концепту великодержавия, трактуемого в качестве проявления петровской тоталитарности. Следует предположить, что в перспективе, учитывая имеющий место политический контекст, будет востребовано рассмотрение Петра I через призму цивилизационного анализа и патриотической нарративности. Это потребует определенной корректировки взгляда на петровское западничество.

 

Литература

1.Акишин М.О. «Общее благо» и государев указ в эпоху Петра Великого // Ленинградский юридический журнал. 2010.  №3. С. 95–117.

2.Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в I четверти XVIII в. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. 331 с.

3.Анисимов Е.В. Петр Первый: благо или зло для России. М.: Новое литературное обозрение, 2019. 272 с.

4.Бердяев Н. А. Русская идея: Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. Париж: YMCA-Press, 1946. 258 с.

5.Бондаренко С. Б. Философия в поисках культурных героев. Курск: КГУ, 2018. 170 с.

6. Емельянова Т.П. Трактовки личности Петра Первого в современной науке и коллективной памяти россиян // Горизонты гуманитарного знания. 2020. № 3. С. 59-70.

7. Живов В.М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Век Просвещения. Россия и Франция. Материалы научной конференции «Випперовские чтения — 1987». М., 1989. Вып. 20. С. 141—165.

8. История России в современной зарубежной науке / ред. В. М. Шевырин. М.: ИНИОН, 2010. Часть 1. 248 с.

9. Карпачев С.П. Тайны масонских орденов. М.: «Яуза-Пресс», 2007. 384 с.

10. Кирюхин А. В. Тот самый кудесник Брюс М.: Аграф, 2003. 398 с.

11. Козлов В. И. Тайны фальсификации. Анализ подделок исторических источников XVIII—XIX веков. М.: Аспект Пресс, 1996. 271 с.

12. Королев С.А. Секуляризация и десекуляризация в контексте концепции псевдоморфного развития России // Философская мысль. 2015. № 4. С. 1 — 54.

13. Крылов А. О. Церковная реформа Петра I и теория секуляризации: от публицистики к историографии // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2020. № 3. С. 22-46.

14. Лабутина Т.Л. У истоков современной демократии. Политическая мысль английского Просвещения (1689-1714 гг.). М.: РАН, Институт всеобщ. истории, 1994. 303 с.

15.Лавров А. С. Василий Васильевич Голицын // Вопросы истории. 1998. № 5. С. 61-72.

16.Мазаев Г.В. Санкт-Петербург как город-символ // Градостроительство. 2020. № 4. С. 31-39

17.Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века // Вопросы истории, 1989. № 1. С. 3–22; № 2. С. 3–23; № 3. С. 3–17; № 4. С. 3–19

18.Мартыненко А.А. Зверь на престоле, или Правда о Царстве Петра Великого. М.: Профессионал, 2010. 432 с.

19.Мельников Э.А. Россия между Христом и сатаной. Книга III. Дорога в пропасть. Курск: Издательство Курск, 2004. 523 с.

20.Мережковский Д.С. Петр и Алексей. М.: Вече, 2012. 544 с.

21.Неклюдова М.С., Осповат А.Л. «Окно в Европу»: Источниковедческий этюд о «Медном Всаднике» // Лотмановский сборник II. М.: ОГИ, 1997. С. 255-272.

22.Перри М. Русская народная эсхатология и легенда о Петре I — Антихристе // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. История. 2016. С. 77-85.

23.Петр Великий: pro et contra: Личность и деяния Петра I в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб.: Изд-во Рус. Христ. гуманит. ин-та, 2001. 758 с

24.Прокопович Ф. Слово в день святого благоверного князя Александра Невского, проведанное Феофаном, епископом Псковским, в монастыре Александро-Невском при Санкт-Петербурге 1718 году// Святой Александр Невский. 800 лет. Сборник. М.: Абрис, 2018. 256 с. С. 39-52.

25.Пустарнаков В.Ф. Философия Просвещения в России и во Франции: опыт сравнительного анализа. М., 2002. 341 с.

26.Радугин А.А., Радугина О.А. Секуляризация как духовное основание петровской политики модернизации российского общества // Вестник ВГУ. Серия: Философия. 2018. №4. С. 75-87

27.Резников К.Ю. Мифы и факты русской истории. От лихолетья Смуты до империи Петра I. М.: Вече, 2012. 560 с.

28.Рейснер М.А. Государство и верующая личность: сборник статей. СПб.: типография товарищества «Общественная польза», 1905. 423 с.

29.Реснянский С. И. Синодальный протестантизм Петра I и «Поморские ответы» старообрядцев. Русь-Россия: Выбор веры. История и современность. Сб. материалов VII межрегиональной научно-практической конференции «Духовные основы русской культуры. М.: Наука и Слово. 2011. С. 34–42.

30.Реснянский С. И. Церковно-государственная реформа Петра I. Протестантская модель или византийское преемство. М.: ЮНИТИ-ДАНА. 2009. 256 с.

31.Светлов Р.В. КонстантинВеликийиПетр I: стратегиигосударственно-конфессиональнойполитики. // Schole. Философское антиковедение и классическая традиция. Т.10. № 1. Новосибирск: 2016. С. 196-204.

32.Седов П.В. Опись гардероба боярина князя Василия Васильевича Голицына // Россия XV — XVIII столетий: Сборник научных статей. Юбилейное издание (70-летию со дня рождения профессора Р. Г. Скрынникова посвящается). Волгоград, 2001. С. 267-282

  1. Симонова М.В. К.А. Булавин в отечественной историографии // Томский государственный университет. История. 2016. № 3. С. 121-128
  2. Смирнов П. Иоаким, патриарх Московский. М.: тип. Л. Ф. Снегирева, 1881. 274 с.
  3. Съянова Е. Русский Фауст // Знание-сила. 2014. № 7. С. 97-102.
  4. Ульянов Н.И. Петровские реформы // Отклики: Сб. ст. памяти Н.И. Ульянова (1904- 1985). Нью-Хейвен, 1986. С. 9-28.
  5. Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. В 2-х тт. М.: ОГИ, 2004. — Т. 1: от Петра Великого до смерти Николая I. 605 с
  6. Цесельский Т. Речь Посполитая и Балтийская экспансия Российской империи в ХVIII в. // Петербургские славянские и балканские исследования. 2014. № 1. С. 118-132
  7. Чудинов В.А. О подмене Петра Великого. М.: Традиция, 2017. 96 с.
  8. Эйдельман Н.Я. «Революция сверху» в России. М.: Книга, 1989. 176 с.
  9. Яворский С.И. Знамения пришествия антихристова и кончины века. М., 1782. 152 л.
  10. Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, CT; London: Yale University Press, 1998. 602 p

 

REFERENCES

1.Akishin M.O. «Obshcheye blago» i gosudarev ukaz v epokhu Petra Velikogo // Leningradskiy yuridicheskiy zhurnal. 2010. №3. S. 95–117

2.Anisimov Ye.V. Gosudarstvennyye preobrazovaniya i samoderzhaviye Petra Velikogo v I chetverti XVIII v. SPb.: Dmitriy Bulanin, 1997. 331 s.

3.Anisimov Ye.V. Petr Pervyy: blago ili zlo dlya Rossii. M.: Novoye literaturnoye obozreniye, 2019. 272 s.

4.Berdyayev N. A. Russkaya ideya: Osnovnyye problemy russkoy mysli XIX veka i nachala XX veka. Parizh: YMCA-Press, 1946. 258 s.

5.Bondarenko S. B. Filosofiya v poiskakh kul’turnykh geroyev. Kursk: KGU, 2018. 170 s.

  1. Yemel’yanova T.P. Traktovki lichnosti Petra Pervogo v sovremennoy nauke i kollektivnoy pamyati rossiyan // Gorizonty gumanitarnogo znaniya. 2020. № 3. S. 59-70.
  2. Zhivov V.M. Gosudarstvennyy mif v epokhu Prosveshcheniya i yego razrusheniye v Rossii kontsa XVIII veka // Vek Prosveshcheniya. Rossiya i Frantsiya. Materialy nauchnoy konferentsii «Vipperovskiye chteniya — 1987». M., 1989. Vyp. 20. S. 141—165.
  3. Istoriya Rossii v sovremennoy zarubezhnoy nauke / red. V. M. Shevyrin. M.: INION, 2010. Chast’ 1. 248 s.
  4. Karpachev S.P. Tayny masonskikh ordenov. M.: «Yauza-Press», 2007. 384 s.
  5. Kiryukhin A. V. Tot samyy kudesnik Bryus M.: Agraf, 2003. 398 s.
  6. Kozlov V. I. Tayny fal’sifikatsii. Analiz poddelok istoricheskikh istochnikov XVIII—XIX vekov. M.: Aspekt Press, 1996. 271 s.
  7. Korolev S.A. Sekulyarizatsiya i desekulyarizatsiya v kontekste kontseptsii psevdomorfnogo razvitiya Rossii // Filosofskaya mysl’. 2015. № 4. S. 1 — 54.
  8. Krylov A. O. Tserkovnaya reforma Petra I i teoriya sekulyarizatsii: ot publitsistiki k istoriografii // Vestnik Moskovskogo universiteta. Seriya 8: Istoriya. 2020. № 3. S. 22-46.
  9. Labutina T.L. U istokov sovremennoy demokratii. Politicheskaya mysl’ angliyskogo Prosveshcheniya (1689-1714 gg.). M.: RAN, Institut vseobshch. istorii, 1994. 303 s.

15.Lavrov A. S. Vasiliy Vasil’yevich Golitsyn // Voprosy istorii. 1998. № 5. S. 61-72.

16.Mazayev G.V. Sankt-Peterburg kak gorod-simvol // Gradostroitel’stvo. 2020. № 4. S. 31-39

17.Marks K. Razoblacheniya diplomaticheskoy istorii XVIII veka // Voprosy istorii, 1989. № 1. S. 3–22; № 2. S. 3–23; № 3. S. 3–17; № 4. S. 3–19

18.Martynenko A.A. Zver’ na prestole, ili Pravda o Tsarstve Petra Velikogo. M.: Professional, 2010. 432 s.

19.Mel’nikov E.A. Rossiya mezhdu Khristom i satanoy. Kniga III. Doroga v propast’. Kursk: Izdatel’stvo Kursk, 2004. 523 s.

20.Merezhkovskiy D.S. Petr i Aleksey. M.: Veche, 2012. 544 s.

21.Neklyudova M.S., Ospovat A.L. «Okno v Yevropu»: Istochnikovedcheskiy etyud o «Mednom Vsadnike» // Lotmanovskiy sbornik II. M.: OGI, 1997. S. 255-272.

22.Perri M. Russkaya narodnaya eskhatologiya i legenda o Petre I — Antikhriste // Vestnik Sankt-Peterburgskogo universiteta. Ser. 2. Istoriya. 2016. S. 77-85.

23.Petr Velikiy: pro et contra: Lichnost’ i deyaniya Petra I v otsenke russkikh mysliteley i issledovateley: Antologiya. SPb.: Izd-vo Rus. Khrist. gumanit. in-ta, 2001. 758 s.

24.Prokopovich F. Slovo v den’ svyatogo blagovernogo knyazya Aleksandra Nevskogo, provedannoye Feofanom, yepiskopom Pskovskim, v monastyre Aleksandro-Nevskom pri Sankt-Peterburge 1718 godu// Svyatoy Aleksandr Nevskiy. 800 let. Sbornik. M.: Abris, 2018. 256 s. S. 39-52.

25.Pustarnakov V.F. Filosofiya Prosveshcheniya v Rossii i vo Frantsii: opyt sravnitel’nogo analiza. M., 2002. 341 s.

26.Radugin A.A., Radugina O.A. Sekulyarizatsiya kak dukhovnoye osnovaniye petrovskoy politiki modernizatsii rossiyskogo obshchestva // Vestnik VGU. Seriya: Filosofiya. 2018. №4. S. 75-87

27.Reznikov K.YU. Mify i fakty russkoy istorii. Ot likholet’ya Smuty do imperii Petra I. M.: Veche, 2012. 560 s.

28.Reysner M.A. Gosudarstvo i veruyushchaya lichnost’: sbornik statey. SPb.: tipografiya tovarishchestva «Obshchestvennaya pol’za», 1905. 423 s.

29.Resnyanskiy S. I. Sinodal’nyy protestantizm Petra I i «Pomorskiye otvety» staroobryadtsev. Rus’-Rossiya: Vybor very. Istoriya i sovremennost’. Sb. materialov VII mezhregional’noy nauchno-prakticheskoy konferentsii «Dukhovnyye osnovy russkoy kul’tury. M.: Nauka i Slovo. 2011. S. 34–42.

30.Resnyanskiy S. I. Tserkovno-gosudarstvennaya reforma Petra I. Protestantskaya model’ ili vizantiyskoye preyemstvo. M.: YUNITI-DANA. 2009. 256 s.

31.Svetlov R.V. KonstantinVelikiyiPetr I: strategiigosudarstvenno-konfessional’noypolitiki. // Schole. Filosofskoye antikovedeniye i klassicheskaya traditsiya. T.10. № 1. Novosibirsk: 2016. S. 196-204.

32.Sedov P.V. Opis’ garderoba boyarina knyazya Vasiliya Vasil’yevicha Golitsyna // Rossiya XV — XVIII stoletiy: Sbornik nauchnykh statey. Yubileynoye izdaniye (70-letiyu so dnya rozhdeniya professora R. G. Skrynnikova posvyashchayetsya). Volgograd, 2001. S. 267-282

  1. Simonova M.V. K.A. Bulavin v otechestvennoy istoriografii // Tomskiy gosudarstvennyy universitet. Istoriya. 2016. № 3. S. 121-128
  2. Smirnov P. Ioakim, patriarkh Moskovskiy. M.: tip. L. F. Snegireva, 1881. 274 s.
  3. S»yanova Ye. Russkiy Faust // Znaniye-sila. 2014. № 7. S. 97-102.
  4. Ul’yanov N.I. Petrovskiye reformy // Otkliki: Sb. st. pamyati N.I. Ul’yanova (1904- 1985). N’yu-Kheyven, 1986. S. 9-28.
  5. Uortman R. Stsenarii vlasti: mify i tseremonii russkoy monarkhii. V 2-kh tt. M.: OGI, 2004. T. 1: ot Petra Velikogo do smerti Nikolaya I. 605 s
  6. Tsesel’skiy T. Rech’ Pospolitaya i Baltiyskaya ekspansiya Rossiyskoy imperii v KHVIII v. // Peterburgskiye slavyanskiye i balkanskiye issledovaniya. 2014. № 1. S. 118-132
  7. Chudinov V.A. O podmene Petra Velikogo. M.: Traditsiya, 2017. 96 s.
  8. Eydel’man N.YA. «Revolyutsiya sverkhu» v Rossii. M.: Kniga, 1989. 176 s.
  9. Yavorskiĭ S.I. Znameniya prishestviya antikhristova i konchiny veka. M., 1782. 152 l.
  10. Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, CT; London: Yale University Press, 1998. 602 p

 

 

[1] Потеряли берега. Как Петр I присоединил к России новые земли и почему их пришлось отдать. URL: https://lenta.ru/articles/2019/08/29/russian_caspian/

[2] Дугин А.Г. Геополитика Петра Великого. URL: https://rideo.tv/video/55462/

[3] Кровь стрелецкого бунта, как русофобия Петра I. URL: https://culturelandshaft.wordpress.com/;

[4] Карпачев С.П. Тайны масонских орденов. М.: «Яуза-Пресс», 2007. 384 с. С. 29.

[5] Как масонские идеи повлияли на реформы Петра I. URL: https://diletant.media/sborniki/45298969/;

[6] Щеглов А. «Всешутейший» царь-антихрист Петр Первый и его кощунства. URL: http://www.staropomor.ru/posl.vrem(5)/vseshutejshij.html

[7] Историко-культурный стандарт. URL: http://istorik-samara.ru/files/Istoriko-kulturnyj_standart.pdf

[8] Историко-культурный стандарт. URL: http://istorik-samara.ru/files/Istoriko-kulturnyj_standart.pdf

[9] Интервью газете The Financial Times. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/60836

[10] Путин назвал исторических деятелей, которые могут служить примером. URL: https://ria.ru/20120206/558633590.html

[11] Путин назвал Пушкина и Петра I в числе национальных героев России. URL: https://tass.ru/obschestvo/6517663

[12] Медведев считает празднование юбилея Петра I хорошей возможностью извлечь уроки из истории. URL: https://tass.ru/obschestvo/6433064

[13] Медведев считает празднование юбилея Петра I хорошей возможностью извлечь уроки из истории. URL: https://tass.ru/obschestvo/6433064

[14] Выдающиеся люди. URL: https://www.levada.ru/2017/06/26/vydayushhiesya-lyudi/

[15] Выдающиеся люди. URL: https://www.levada.ru/2017/06/26/vydayushhiesya-lyudi/; Самые выдающиеся личности в истории. URL: https://www.levada.ru/2021/06/21/samye-vydayushhiesya-lichnosti-v-istorii/

Обращение российского политологического и экспертного сообщества к Президенту Российской Федерации

Президенту Российской Федерации
В.В. Путину

Уважаемый Владимир Владимирович!

В феврале 2022 года на общественное обсуждение был вынесен проект Указа Президента Российской Федерации «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей».

Природа данного документа проистекает из текста Конституции Российской Федерации и поправок в нее, которые были поддержаны большинством граждан на общероссийском голосовании в 2020 году.

Обсуждаемый Указ о сохранении традиционных ценностей переводит в практическую плоскость положения, сформулированные в «Стратегии национальной безопасности», – основополагающем документе, который определяет политику РФ на ближайшие годы.

В данном документе, в качестве стратегического национального приоритета определены в том числе: сбережение народа России, развитие безопасного информационного пространства, защита традиционных духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти. Контроль за исполнением данной Стратегии возложен на Совет Безопасности РФ. Значимость положений Стратегии национальной безопасности трудно переоценить.

Подразумевается, что данный Указ станет одним из механизмов, которым будет руководствоваться Правительство при реализации задач, обеспечения национальной безопасности.

В нынешней напряженной и нестабильной геополитической обстановке сохранение традиционных ценностей является стратегическим ресурсом Российской Федерации. Этот ресурс не только консолидирует российское общество, но и укрепляет позиции России, как на внутреннем, так и на внешне-политическим контуре. Именно поэтому Указ так ожидаем, его проект с таким интересом был принят российским обществом. Вокруг проекта Указа развернулась широкая и содержательная дискуссия.

Тем не менее по непонятным причинам в настоящее время Минкультуры приостановило общественное обсуждение Указа.

С нашей точки зрения, данное решение блокирует реализацию задач, сформулированных в «Стратегии национальной безопасности», а также тех фундаментальных установок по защите и продвижению российских духовно‑нравственных ценностей, что прозвучали в выступлении Президента на заседании дискуссионного клуба «Валдай» осенью 2021 года.

Уважаемый Владимир Владимирович, просим поддержать возобновление обсуждения проекта Указа Президента Российской Федерации «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей». Необходимо обеспечить широкую общественную дискуссию и конструктивную экспертную работу над проектом Указа.

Считаем принятие обсуждаемого Указа своевременным и крайне актуальным в текущих исторических и политических обстоятельствах.

Щипков А. В., политический философ

Поляков Ю. М., писатель, публицист

Шафран А. Б., политический обозреватель

Шахназаров М. С., писатель, публицист

Белова О. Н., политический обозреватель

Зиновьева О. М., председатель Зиновьевского клуба

Павлова М. Н., политолог, сенатор

Школьников А. Ю., политолог

Лосев А. В., эксперт

Матвейчев О. А., политолог, депутат ГД РФ

Юмашева И. А., член Совета по внешней и оборонной политике

Дата публикации: 17 февраля 2022 г.

Read More

Гибель СССР: факторные основания цивилизационной катастрофы. К 30-летию трагических событий распада Союза Советских Социалистических Республик
Компьютерные игры как фактор политики памяти

Колоссальную значимость для легитимации современного политического режима приобретает политика памяти. Власть сталкивается с мощным и во многом противоречивым процессом цифровизации, во многом проходя «тест на прочность». Дискретный характер сетевых коммуникаций, завоевавших популярность у современных граждан, ещё больше усугубляет риски режимной легитимации – совокупности технологий, ориентированных на формирование легитимности политического режима. «Текучее» и нестабильное киберпространство, наполненное квантами фактов, постправды, стереотипов и откровенных фейков, несмотря на кризис прежних идеологических конструктов, заставляет власть искать точку опоры в области построения макрополитической идентичности страны средствами контроля исторического сознания, мифогероического дизайна и политики памяти.

Для начала следует сделать некоторые уточнения к рабочему категориальному аппарату. Как правило, политика памяти подразумевает механизм из техник-коммеморации, с помощью которых субъект власти (элита конкретного режима, её партии и государство) распространяет и воспроизводит в обществе выгодную для себя «историческую картину», складывающуюся из интерпретации исторических событий и оценки исторических личностей. Если же говорить о самой коммеморации [13], то она в понимании Т. Хаттона означает более конкретное описание исторических фактов, личностей, идей, которые превращаются в своеобразных посредников субъекта власти для сбережения исторической памяти. Именно через коммеморации осуществляемая политика памяти может влиять на формирующуюся идентичность гражданина, встраивая её, в свою очередь, в единую макрополитическую идентичность.

Коммеморации можно условно поделить на традиционные и новые. К традиционным можно отнести установку памятников, монументов, скульптурных и художественных композиций, мемориалов, создание музеев, экспозиций, выставок, галерей, исторических реконструкций, фильмов, музыки и т.п. Тогда как к новым коммеморациям логично отнести компьютерные игры, сообщества социальных сетей, голограмму, цифровые платформы и приложения. Эффективность политики памяти зависит от того, насколько встроены традиционные и новые, инновационные коммеморации в повестку дня. Отсюда важной научной проблемой становится определение тех параметров коммеморации, которые позволяют связывать политическую повестку с целями и задачами субъекта власти. Можно предположить, что компьютерные игры, особенно популярные и многопользовательские, могут удовлетворять таким параметрам коммеморации. Целью же настоящей работы будет анализ рисков и потенциалов компьютерных игр для реализации политики памяти.

В настоящее время складывается целое исследовательское направление междисциплинарного типа – Computer Game Studies, представители которого изучают различные степени и проявления воздействия компьютерных игр на человеческое сознание. В основном такие исследования проходят на стыке истории, психологии, политологии, социологии и других научных сфер. Истоки Computer Game Studies можно возвести к трактату Й. Хёйзинги «Homo Ludens» [15], где подчёркивалась мысль об универсальной роли игры в различных культурах и цивилизациях, когда задавались порядки организации сообществ.

Крупнейший специалист в этой области Я. Богост вместе с Н. Монтфортом предлагает изучать пять параметров в компьютерных играх в виде многоуровневой модели:

— пользовательский опыт (медиаэффекты, рецептивная эстетика),

— особенности интерфейса (отношение игрока к визуальной части),

— функционирование и форму (специфика программных операций),

— код (особенности программирования игры и целеполагание разработчика),

— платформу [18].

Работы Богоста сохраняют своё важное значение благодаря фокусировке на так называемой «процедурной риторике» [16] – тех элементов компьютерной игры, которые подталкивают геймера к принятию готовых интерпретаций исторического факта или политического процесса.

Й. Рэссенс прямо пишет о желании разработчиков удержать игроков как много дольше в специальных «игровых вселенных», влияющих на их оценку исторических и политических событий [19]. М. Шульске говорит о возможности использования интересантами такого элемента политики памяти как «идеологические карты» [20]. Однако в основном зарубежные учёные не заостряют своё внимание на возможностях и рисках политики памяти посредством компьютерных игр. И это несмотря на то, что рынок компьютерной индустрии активно развивается и множит новых пользователей.

В отличие от зарубежных, российские исследователи более чётко определяют роль политики памяти в плане рисков легитимации политического режима. С другой стороны, ряд отечественных политологов (например, С.И. Белов) рассматривают политику памяти как комплекс взаимосвязанных элементов – коммемораций в кинематографе, компьютерных играх, видеоблогинге, мемориальной политике и т.п., что в очередной раз подтверждает фундаментальное значение исследуемой проблемы [2; 3; 4]. Не случайно в последнее время такое активное значение придаётся аспектам медиаграмотности подрастающего поколения [6], ведь современные компьютерные игры, во-первых, особенно их многопользовательские варианты, фактически эволюционируют в сторону особого вида социальных сетей. Интерпретации исторических и политических событий предлагаются для игроков в особом жанре «исторических игр» (по мотивам военных кампаний, войн, исторических фактов и т.п.) не только разработчиками, но и видеоблогерами, стримерами, активно их комментирующими в популярном ключе. Во-вторых, возможности по «перенастройке» коммемораций посредством компьютерных игр многократно возрастают благодаря использованию возможностей технологий искусственного интеллекта [1; 5; 9].

В качестве базового метода будут использованы принципы SWOT-анализа, позволяющие выявить сильные, слабые стороны, возможности и угрозы компьютерных игр для осуществления политики памяти. Помимо этого, результаты авторского опроса обеспечат лучшее понимание некоторых особенностей российского геймерского сообщества и его запросов.

Но не является ли такая сфера как компьютерные игры излишне экзотичной для реализации политики памяти? Последние данные, полученные в результате социологических опросов, свидетельствуют, что нет. Так, согласно опросу, проведённому ВЦИОМ в 2019 году, стало известно, что практически каждый второй житель России не читает книги.

Книги, как транслятор признанных обществом и властью коммемораций, постепенно уступают пальму первенства альтернативным направлениям. В настоящее время активно проходит процесс консьюмеризации – метаморфозы гражданина в пользователя. Отчасти этому способствовало наступление общества спектакля, общества потребления и сетевого общества как результата развития рынка услуг, оказываемых крупными IT-корпорациями, старающимися максимизировать собственные прибыли за счёт переключения на новые каналы взаимодействия с целевыми аудиториями и государством. В итоге появился целый цифровой универсум, где на основе интернет-коммуникаций и технологий общество продолжило свою эволюцию.

Примечательно, что по опросу ФОМ того же года, 64% опрошенных россиян признались, что пользовались Интернетом для общения в социальных сетях, при этом 62% ответили, что заходили в Интернет, чтобы начать играть в разные компьютерные игры. Таким образом, значение компьютерных игр как сетевого канала и потенциального транслятора смыслов и ценностей многократно возросло. Проведённый в 2019 г. под руководством автора данной статьи опрос 1100 россиян показал, что 84% геймеров играют в игры с историческим сюжетом, при этом 86% соглашаются с фактом искажения истории в этой сфере. Большой запрос у геймеров есть и на символическую политику. Это полностью соответствует современным исследованиям [12].

Компьютерные игры, как и другие коммеморативные элементы политики памяти (система образования, социальные сети и их сообщества, кинематограф, форумы, интернет-энциклопедии, видеохостинги, онлайн-комиксы, чаты, имиджборды, блоги, агрегаторы, новостные порталы и др.) участвуют в формировании сетевой идентичности – политической или даже макрополитической (в рамках целой страны). Сетевые медиа стали фундаментом для новых виртуальных миров, влияющих на реальную повестку [7]. В этих условиях логично ожидать повышение интереса к компьютерным играм различных акторов. Данная структура из политических акторов (субъектов власти и их конкурентов), коммуникационных арен участия и коммеморативных техник постепенно формирует сетевой (цифровой) полис – виртуальную маску любого современного политического режима – старающегося воспроизводить непротиворечивую себе политическую идентичность сетевыми практиками.

Риски компьютерных игр для политики памяти определяются степенью их эмоционально-психологического влияния на пользователей, когда может произойти постепенная и незаметная подмена исторической интерпретации. Правда, чтобы игра смогла оказать серьёзное разрушительное воздействие на историческое сознание граждан и вызвать риски делегитимации политического режима, необходимо, чтобы она была встроена в технологию Окна Овертона [21], когда невозможная интерпретация переводится на уровень радикальной, радикальная интерпретация становится приемлемой. Затем происходит рационализация, популяризация влогерами, стримерами, блогерами, журналистами в социальных сетях. В итоге популярное грозит перейти на уровень Realpolitik.

Политический режим, как правило, выстраивает свою легитимацию на основе некого символического ряда, связанного с историческом прошлым и героическим пантеоном. Естественно, что политика памяти направлена на формирование целостной, непротиворечивой исторической интерпретации для всех поколений, одновременно живущих в стране. Если же возникает попытка переинтерпретации, к примеру, роли красноармейцев в Великой Отечественной войне, то постепенно рушится вся историческая модель, а вместе с этим политический режим приобретает долгосрочные риски делегитимации. Примером такой переинтерпретации является игра Company of Heroes, где красноармейцы показаны буквально в варварском обличье – сжигающими дома мирных граждан, стреляющих в своих же однополчан и т.п. Представители же других государств (нацистский Рейх, Британия, США) показаны более эпично и менее гротескно.

Миссия в игре Call of Duty 1 начинается тоже с расхожего стереотипа, согласно которому безоружным красноармейцам предлагается добывать себе оружие с убитых солдат. Однако, несмотря на поверхностную стереотипность, риск подобных коммеморативных техник кроется в своей частой повторяемости по принципу пропаганды, что, несомненно, рано или поздно оказывает влияние на интерпретацию исторических событий у ряда пользователей [2]. Существует даже исследование 57 компьютерных игр, в ходе которого было показано, что на первом месте в качестве образа врага показаны именно русские [17]. Тем самым можно определить использование в современных коммеморациях всё той же архаичной бинарной оппозиции «свой – чужой», давно описанной в работах К. Шмитта. Согласно этой бинарной логике, герой-протагонист для интерпретации событий противопоставляется врагу-антагонисту. В качестве врага может быть конкретное историческое лицо, идеология, партия, народ, государство или же целая цивилизация. Компьютерные игры при изменении интерпретации исторических фактов, процессов, как правило, используют микс из аргументации и эмоционального фона.

Историческая память о Великой Отечественной войне является важным коммеморативным комплексом [10], разрушение которого посредством агрессивной переинтерпретации исторических событий способно заложить серьёзные противоречия в системе взаимоотношений между поколениями и группами россиян, между российской властью и обществом. Поэтому так важно заниматься деконструкцией грубых стереотипов и откровенных фейков, а также использовать сам канал компьютерных игр для сплочения разрозненных социальных групп, целевых аудиторий в единую макрополитическую идентичность.

Вместе с тем, известны случаи, когда политические режимы не игнорируют эту проблему, а наоборот, начинают целенаправленно реализовывать политику памяти посредством компьютерных игр. Например, американские власти через Минобороны США давно создали популярную игровую серию America’s Army, которая пропагандирует привлекательность армейского образа жизни и поддерживает американские патриотические ценности. Игрок, который не помогает однополчанам рискует потерять баллы чести и сесть в виртуальную тюрьму.

Мало того, такие компании как iCivics взаимодействует с американскими школами в области использования компьютерных игр в образовательной среде и помогает подрастающему поколению понять через игровой процесс как действует политическая система и правительство США. Школа кино и телевидения Академии исполнительских искусств и Чешский технический университет в Праге создают магистерские программы в области гейм-дизайна, где смогут обучаться и будущие создатели «исторических игр». Эксперименты по использованию компьютерных игр в образовании проводят в Сингапуре и Турции.

Для лучшего понимания представим визуализацию результатов SWOT-анализа рисков и потенциалов компьютерных игр для политики памяти (см. Табл. 1).

Табл. 1. SWOT-анализ применимости компьютерных игр для реализации политики памяти

Сильные стороны:

— эмоциональный фон, обеспечивающий усвоение исторических интерпретаций

— многопользовательский формат

— адаптация к образовательному и воспитательному процессу

— внедрение стортеллинговых приёмов с системой аргументации и подключением специалистов в области исторической, политической и других наук

Слабые стороны:

— исключение групп граждан, не увлекающихся компьютерными играми, из коммеморативного процесса

— зависимость игрового рынка от монополистов-разработчиков

— неработоспособность данного направления при плохом доступе населения к интернет-коммуникациям и IT-технологиям

Возможности:

— создание и воспроизводство сетевой идентичности с учётом исторических ценностей страны

— моделирование исторических и политических процессов, ситуаций

— активная адаптация с технологиями искусственного интеллекта и построение прогнозов

— создание экспертной площадки и сети исследовательских центров, учитывающих позиции общественности, государства, разработчиков и геймеров при разработке Стратегии политики памяти

Угрозы:

— активное противодействие со стороны радикальных и террористических групп, использующих те же приёмы

— отсутствие постоянной экспертной площадки из представителей геймеров, власти, общественности, разработчиков, специалистов в области истории, политологии, психологии и других научных сфер формирует бесконтрольность данной области

— формальное, поверхностное отношение государства к данной сфере может вызвать негативную реакцию со стороны общественности и игроков

Выводы

Таким образом, компьютерные игры становятся тем коммуникационным каналом, который могут использовать самые различные интересанты, акторы в своём воздействии на историческое сознание населения целой страны. Историческая память является объектом политики памяти уже довольно давно, но именно успехи современной цифровизации и научно-технической революции позволяют политическим субъектам расширить коммеморативные приёмы влияния на историческую, политическую идентичность граждан. Распространение интернет-коммуникаций привело к возникновению феномена постправды, распространению расхожих стереотипов и совершенно новых фейков. Эти обстоятельства заставляют нынешние политические режимы выстраивать собственную легитимацию в довольно нестабильной сетевой, дискретной среде, когда на историческое сознание стараются воздействовать различные политические акторы – сторонние политические режимы, партии, движения, группы влияния, элиты, религиозные и этнические сообщества, террористические и радикальные группы. В подобных условиях логичным ходом будет не введение жёсткой цензуры, а создание собственной системы воспроизводства исторической памяти посредством разных каналов – компьютерных игр, интерактивных музеев, популярных сообществ социальных сетей, видеохостингов, приёмов системы образования, цифрового телевидения и т.п.

Ряд современных политических режимов уже успешно используют канал компьютерных игр для воспроизводства конкретной исторической картины. Такая тенденция возникла не случайно, так как игнорирование данного канала со стороны властей, экспертов и общественности может приводить к созданию в компьютерных играх «идеологических карт», подменяющих интерпретацию исторических фактов, воспроизводящих образ врага из исторических и политических деятелей прошлого страны. Что, в свою очередь, рвёт историческую преемственность между разными поколениями одной и той же страны, не оставляет шансов для существования единой макрополитической идентичности и закладывает риски делегитимации политического режима.

Литература

  1. Алексеев Р.А. Искусственный интеллект на службе государства: аргументы «за» и «против» //Журнал политических исследований. 2020. Т.4. № 2. С. 58-69.
  2. Белов С.И., Кретова А.А. Компьютерные игры как ресурс реализации политики памяти: практический опыт и скрытые возможности (на материалах позиционирования событий Великой Отечественной войны) //Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. 2020. № 1. С. 54-63.
  3. Белов С.И. Видеоблогеры как актор политики памяти: влияние кинообзоров на восприятие российского исторического кино //Информационные войны. 2019. № 1 (49). С. 89-93.
  4. Белов С.И. Компьютерные игры как инструмент реализации политики памяти (на примере отображения событий Великой Отечественной войны в видеоиграх) //Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. 2018. Т. 20. № 1. С. 96-104.
  5. Быков И.А. Искусственный интеллект как источник политических суждений //Журнал политических исследований. 2020. Т.4. №2. С. 23-33. DOI: 10.12737/2587-6295-2020-23-33.
  6. Быков И.А., Медведева М.В. Медиаграмотность как часть системы информационной безопасности //Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки. 2020. № 1. C. 24–32. DOI: 10.18384/2310-676X-2020-1-24-32.
  7. Володенков С.В. Особенности Интернета как современного пространства политических коммуникаций //Вестник Московского государственного областного университета (электронный журнал). 2017. №4. URL: www.evestnik-mgou.ru (дата обращения: 21.08.2020).
  8. Володин М. Игру, в которой советские солдаты сжигают деревни, убрали из продажи //Комсомольская правда. 2013.13.08. URL: https://www.kp.ru/daily/26115/3010297/ (дата обращения: 21.05.2020).
  9. Жуков Д.С. Искусственный интеллект для общественно-государственного организма: будущее уже стартовало в Китае //Журнал политических исследований. 2020. Т.4. №2. С. 70-79. DOI: 10.12737/2587-6295-2020-70-79.
  10. Ларионов А.Э., Дворковая М.В., Куренкова Е.А. Великая Отечественная война: модусы памяти //Современная наука: актуальные проблемы теории и практики. Серия: Гуманитарные науки. 2020. № 5. С. 26-28.
  11. Малинова О.Ю. Коммеморация исторических событий как инструмент символической политики: возможности сравнительного анализа //Полития. 2017. №4(87). С. 6-22.
  12. Мартынов М.Ю. Концептуальные проблемы современной российской символической политики в сохранении исторической памяти о Великой Отечественной войне //Журнал политических исследований. 2020. Т. 4. №1. С. 14-24. DOI: 10.12737/2587-6295-2020-14-24.
  13. Романовская Е.В., Фоменко Н.Л. Идентичность и коммеморация //Власть. 2015. № 7. С. 81-84.
  14. Украинская игра с Гитлером возмутила российские СМИ. URL: https://tech.liga.net/vlog/video/ukrainskaya-igra-s-gitlerom-vozmutila-rossiyskie-smi (дата обращения: 23.06.2020).
  15. Хёйзинга Й. Homo Ludens. /Пер. с гол. Д.В. Сильвестрова. М.: Прогресс – Традиция. 1997. 416 с.
  16. Bogost J. Videogames and Ideological Frames //Popular Communication. 2006. №4(3). P. 165-183.
  17. Valeriano B., Habel Ph. Who Are the Enemies? The Visual Framing of Enemies in Digital Games //International Studies Review. 2016. Vol. 18. Issue 3. P. 462–486.
  18. Montfort N., Bogost I. Racing the Beam: The Atari Video Computer System. Cambridge, MA; L.: MIT Press. 2009. 180 p.
  19. Raessens J. Homo Ludens 2.0: The Ludic Turn in Media Theory. Utrecht: Universiteit Utrecht, Faculteit Geesteswetenschappen, Labor Grafimedia BV. 2010. 35 p.
  20. Schulzke M. Military videogames and the future of ideological warfare //The British Journal of Politics and International Relations. 2017. Vol. 19. Issue 3. P. 609–626.
  21. Szalek B.Z. Some Praxiological Reflections on the So-Called “Overton Window of Political Possibilities”, “Framing” and Related Problems //Reality of Politics. Estimates – Comments – Forecasts. 2013. № 4. P. 237–258.

Источник: Федорченко, С. Н. Компьютерные игры как фактор политики памяти / С. Н. Федорченко // Исторические итоги Второй мировой войны в актуальной повестке современности : материалы Всероссийской онлайн-конференции с международным участием, Москва, 09 сентября 2020 года. – Москва: Московский государственный областной университет, 2020. – С. 143-158. Исследование проведено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 20-09-22005.

[1] Работа выполнена при поддержке Московского государственного областного университета по внутриуниверситетскому гранту «Сетевые компьютерные игры как механизм реализации политики памяти: технологии и модели» 2019 г. (научный руководитель – к. полит. н. С.Н. Федорченко).

[2] America’s Army 3. URL: https://www.playground.ru/americas_army_3 (дата обращения: 07.08.2020).

Наёмничество как путь поражения русской цивилизации

Чести русских солдат, воевавших за Родину, а не за деньги, посвящается…

 Один из сильнейших образов, созданных отечественным историческим кинематографом – это образ капитана Афанасия Петровича Крыкова в фильме «Россия молодая» по одноимённому роману Юрия Германа. 

Человек, живший прямо и по правде, любивший единожды и до гроба и погибший за Родину и любовь. Но смертью своей в неравной схватке предопределивший победу русских людей в решающей схватке со шведами. Показательно противостояние русского воина тогдашнему «псу войны» – англичанину майору Джеймсу, который служит тем, кто больше платит и презирает всех, кто не принадлежит к его кругу. В финальном поединке точку ставит шпага Крыкова, пригвоздившая наёмника и предателя. Хотя образ этот вымышленный, но в его основе лежит именно русская цивилизационная традиция и система ценностей в аспекте воинской этики: жертвовать собой во имя Бога, Родины и любви можно и почётно; воевать и убивать за деньги – греховно и позорно. Таковы абсолютные полюса русской военной традиции, вытекающие из православного вероучения. Впрочем, будем справедливы: ни в буддизме, ни в исламе, которые исповедует немалое число наших соотечественников, мы также не найдём тех положений, которые бы оправдывали бы или, тем паче, санкционировали наёмничество. Это чрезвычайно важно в свете того, что в последние годы и, в особенности, после достопамятной «Крымской весны», российская политическая элита активно продвигает идею приверженности России традиционным духовно-культурным ценностям в антитезу меркантильному и гедонистическому Западу.

Признавая безусловную принципиальную правильность такой постановки вопроса о цивилизационной идентичности России, необходимо, тем не менее, задать «неудобный» вопрос: насколько современная Россия, её реальные социальные практики соответствуют той высокой миссии, на которую она претендует? И как только мы начинаем внимательно исследовать нашу социальную реальность, сразу же выясняется, что в ней наблюдаются колоссальные антагонистические диссонансы  между провозглашаемыми высокими идеалами и повседневной социальной реальностью. Идеалы сплошь и рядом приносятся в жертву соображениям прагматизма и выгоды, стратегия попирается практикой. Именно так обстоит дело с продвижением идеи узаконения военного наёмничества в нашей стране! На протяжении нескольких лет не прекращаются попытки легализовать данный феномен со ссылками на международный опыт, требования момента, некие туманно формулируемые национальные интересы, которые будто бы можно эффективно решать только при помощи частных военных компаний. Которые de facto уже существуют в России.

Продвижение идеи легализации наёмничества осуществляется на двух уровнях: властно-законодательном и информационном. В качестве примера на первом уровне можно упомянуть законопроекты депутата Государственной Думы от ЛДПР Алексея Митрофанова (2012 год) и депутата Государственной Думы от «Справедливой России» Геннадия Носовко «со товарищи» (2014 год). Третий законопроект был внесён на обсуждение Михаилом Емельяновым («Справедливая Россия») в 2018 году. Во всех трёх случаях законопроекты были отклонены. Хотя в 2018 году Министр иностранных дел России Сергей Викторович Лавров высказался в поддержку легализации ЧВК, сославшись также и на международный опыт: «Я думаю, что здесь нужно четко зафиксировать законодательную базу для того, чтобы эти люди (россияне — сотрудники ЧВК) были тоже в правовом поле и защищены». Таким образом, на высшем государственном уровне идея легализации наёмников имеет достаточно сильную поддержку.

Если говорить о лоббировании идеи в информационном поле, то можно сослаться на обширную концептуальную публикацию «Частные военные компании: экспорт агрессии», размещённую 29 сентября 2021 года на интернет-ресурсе «Военное обозрение», позиционирующем себя в качестве патриотического и государственнического. Автором публикации является Андрей Митрофанов. В то же время, примечательно, что либерально-западническая «Новая газета» устами своего автора Ирека Муртазяна также выступает за скорейшее узаконение ЧВК в статье с провокационным названием «ЧВК в России – как секс в СССР» от 6 августа 2020 года. Мало того, совсем недавно, интернет-блог телеканала «Царьград» также разродился обширной статьёй от 30 сентября 2021 года в защиту то ли ЧВК то ли «частных охранных фирм». Необычайно трогательное единение патриотов-государственников и либералов-западников!

В этих публикациях вполне отчётливо сформулированы основные доводы сторонников легализации наёмничества в России. Вкратце их можно свести к следующим положениям:

  • Частные военные компании в России фактически существуют и необходимо устранить разрыв между требованиями жизни и существующим законодательством, что также позволит прекратить практику уголовного преследования тех лиц, которые защищают интересы России в составе формирований ЧВК;
  • ЧВК являются трендом современного развития вооружённых сил в мире, позволяя государствам эффективно решать сложные внешнеполитические задачи. Потому, ради собственных интересов, Россия не должна оставаться в стороне;
  • Узаконение и легальная деятельность частных военных компаний дадут возможность излишне активным и энергичным людям направить свою энергию на пользу обществу, купируя их возможные деструктивные наклонности;
  • Легализация наёмнических структур сделает их частью экономического пространства, что позволит взимать налоги, пополняя государственный бюджет.

В качестве довода приводятся примеры успешной деятельности частных военных компаний в мире (КНР, США) в рамках поставленных задач. При этом указывается, что государственные вооружённые силы не смогли бы показать такой эффективности при решении аналогичных задач. В публикации «Царьграда» аргументация также дополнена ссылкой на противостояние Западу и на заверения самих «вагнеровцев» о том, что они защищают справедливость и добро.

Как видим, мы имеем дело с вполне сложившимся мировоззрением, с системой ценностей и готовыми ответами на возможные упрёки. Следует отметить, что для реализации такого рода требований необходимы серьёзные изменения в российском законодательстве. Потребуется как минимум отменить статью 359 УК РФ, которая гласит:

«Статья 359. Наёмничество

  1. Вербовка, обучение, финансирование или иное материальное обеспечение наемника, а равно его использование в вооруженном конфликте или военных действиях наказываются лишением свободы на срок от четырех до восьми лет с ограничением свободы на срок до двух лет либо без такового.
  2. Те же деяния, совершенные лицом с использованием своего служебного положения или в отношении несовершеннолетнего, наказываются лишением свободы на срок от семи до пятнадцати лет со штрафом в размере до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода, осужденного за период до трех лет либо без такового и с ограничением свободы на срок от одного года до двух лет, либо без такового.
  3. Участие наемника в вооруженном конфликте или военных действиях наказывается лишением свободы на срок от трех до семи лет с ограничением свободы на срок до одного года либо без такового.

Наемником признается лицо, действующее в целях получения материального вознаграждения и не являющееся гражданином государства, участвующего в вооруженном конфликте или военных действиях, не проживающее постоянно на его территории, а также не являющееся лицом, направленным для исполнения официальных обязанностей». Как видим, действующее российское законодательство вполне недвусмысленно выражает отношение к наёмничеству. Вне зависимость от того, как оно называется и под какой пропагандистской упаковкой преподносится обществу. Однако, дело не только и не столько в законодательстве. Как свидетельствует вся мировая история, включая новейшую российскую, при сильном желании правящих и экономических, элит законы могут меняться быстро и в нужную для данных элит сторону. Как представляется, вопрос о наёмничестве и его легализации непосредственно касается сущности Русской цивилизации и тех её духовных скреп, на которые в последние годы столь часто ссылаются представители правящей элиты. Выше мы уже говорили о русском воинском идеале – как бескорыстном служении и самопожертвовании «за други своя». Идея наёмничества в своём любом виде резко этому идеалу противоречит. Сколько бы ни пытались её замаскировать красивыми словесами, скрыть основную идею – наёмник суть человек, подписывающийся убивать других людей за деньги – не получится ни при каких условиях. Можно быть асболютно уверенным, что любой из апологетов полной легализации ЧВК в России на прямо поставленный вопрос – морально ли убивать за деньги, ответит отрицательно. Но чем тогда назвать информационную кампанию в поддержку наёмничества в России, представление наёмников «рыцарями без страха и упрёка», облачёнными в сияющие доспехи защитников мира и справедливости. Тем более, что примеров поведения аморального, на грани психопатии, в новейшей истории наёмничества более, чем достаточно.

Мало того, совершенно поразительными по своему цинизму являются доводы относительно того, что потери, которые несут бойцы ЧВК, позволяют сберечь жизни военнослужащих национальных вооружённых сил. Это что же, наёмников априори рассматривают как «расходный материал» и «людей второго сорта»?!

Абсолютную оторопь вызывает другой довод: будто бы легализация ЧВК позволит пополнять российский бюджет за счёт взимания налогов. Этот аргумент практически идентичен аргументам сторонников полной легализации проституции и наркомании. К тому же, словно бы ретушируется естественный вопрос о том, а откуда, собственно говоря, руководство ЧВК берёт средства на их содержание, закупку снаряжения, вооружения и боеприпасов, продовольствия и обмундирования. В данном случае можно предположить, что государство играет втёмную и «краплёными картами», причём это игра с заведомо нулевой суммой! То есть в проигрыше останутся все, кроме организатора игры.

Вместе с тем, в числе проигравших может с течением времени оказаться и государство: создавая формально неподконтрольные собственной власти вооружённые формирования, в которых к тому же завязаны огромные деньги, государство само урезает право на легитимное насилие – в пользу новых центров силы и власти. Кто может поручиться за то, что при возникновении тех или иных политических коллизий ЧВК сохранят абсолютную лояльность и не попытаются стать самостоятельной силой также и во внутренней политике?! Особенно, если за аффилиацию будет предложена достаточная цена?! Тем более, что у руководства и бойцов ЧВК мотивация боевого участия уже существенно изменена – они изначально мотивированы воевать не за идею, а за деньги. То же самое касается и внешней политики – до какого момента наёмники будут выполнять роль послушного инструмента для деликатных и «грязных» операций? Если во главу угла ставятся деньги как доминантный мотиватор, то нет ничего невероятного в гипотезе о возможности самостоятельной роли ЧВК во внешней политики. Например, для того, чтобы продлить выгодные контракты, руководство ЧВК может само провоцировать и продлевать военные конфликты. Как коммерческой медицине невыгодно полное и быстрое выздоровление пациента, а адвокатам часто невыгодно быстрое окончание дел, точно также наёмникам, получающим бонусы от военных операций, невыгодно их прекращение и установление полного мира. Таким образом, Российское государство может в какой-то момент утратить реальный суверенитет во внешней политике, превратившись в ведомого на поводу у интересов частных военных компаний, ввязываясь во всё новые конфликты. В результате, Россия окончательно превратится просто в ещё одну империалистическую державу, часть элиты которой греет руки на углях чужих военных конфликтов. И вот для населения этих стран уже не будет иметь значения, государственные или частные военные формирования разжигают угли военных конфликтов – важным будет то, что вооружённые люди говорят по-русски. Имидж России окажется неминуемо и необратимо подорван. Возможно, на многие десятилетия или даже века. И восстанавливать его будет очень трудно, если возможно воообще.

Однако, у наёмничества как военно-политического и культурного феномена есть немаловажные побочные эффекты и внутри страны, которой номинально принадлежат наёмники. О риске превращения ЧВК в неподконтрольную государству политическую силу уже сказано выше. Однако, на этом проблемы не заканчиваются. Наёмники могут превратиться в фактор дестабилизации и распада общества. Просто в силу привычки воевать и стрелять за деньги. Когда люди в чужой стране заведомо рассматриваются как мишени, за которые к тому же платят деньги. Мораль наёмника деформирована априори – что бы ни говорилось проплаченными пропагандистами о «кодексе чести», о борьбе на стороне добра и пр. И вот такие люди с деформированной психикой в какой-то момент окажутся в российском социуме – и…неизбежно будут привносить свои деформированныепочти психопатические понятия в жизнь страны. Сторонники полной легализации ЧВК говорят о том, что излишне буйные/«пассионарные» особи будут «стравливать пар» через участие в негосударственных военных формированиях. То есть, на уровне государственной политики осуществляются тектонические сдвиги в области общественной морали: вместо перевоспитания людей с низменными наклонностями им предоставляется пространство для разнуздания инстинктов насилия и убийства. Нравственная инверсия в обществе совершается с благословения государства. Разумеется, люди с такого рода нравственными патологиями, которые теперь убеждены, что убийство за деньги – это нормально и даже хорошо, едва ли смогут стать не только мирными работниками, но и хорошими мужьями и отцами. Эти «псы войны» будут обречены оставаться «волками-одиночками». Значит, российское общество будет безвозвратно терять мужчин и их нерождённое потомство. Получается, что частные военные компании будут поглощать не только материальные и финансовые, но и человеческие ресурсы – либо не возвращая их, либо безвозвратно уродуя. ЧВК оказываются в роли классической «антисистемы» по Л.Н. Гумилёву, которая паразитирует на социуме и способствует его гибели. Мало того, именно потому, что сама антисистема неспособна к естественному воспроизводству, она постоянно будет нуждаться в притоке «свежей крови». Следовательно, последует формирование агрессивной пропаганды наёмничества, где наёмники будут представать в привлекательном ореоле всесильных героев, к тому же героев богатых. Этот образ станет непреодолимым соблазном для части молодых людей, которые будут видеть в наёмничестве способ лёгкого заработка и повышения собственного статуса. Но в реальности молодые мужчины попадут в мясорубку, которая изорудует их нравственно, физически и психически либо вообще убьёт. Нужны ли будут мёртвым наёмникам или их матерям денежные компенсации?! Русский народ, чья демографическая сила и без того подорвана 30-ю годами либерально-рыночных реформ и экспериментов, получит ещё один удар – вместо того, чтобы становиться работниками и отцами, молодые русские мужчины будут превращаться в эгоистических одиноких наёмных убийц.

Предвижу возможные возражения со стороны защитников идеи легализации ЧВК в России: пример того или иного наёмника, который в перерывах между командировками является образцовым мужем и счастливым отцом. Можно ли представить такую идиллическую картинку? Гипотетически – да. Но будем последовательны: в духе Достоевского доведём образ  ad ultima limes (до последних границ – лат.). Представим себе, как такой счастливый папочка отвечает на вопросы своего сына:

— Папа, а что ты делал в своих командировках?

— Я, сынок, стрелял в других людей и получал за это большие деньги!

Гротеск, гипербола? Безусловно. Но и неприкрытая правда.

Таким образом, обобщая всё вышесказанное, можно сделать следующие выводы относительно возможной легализации наёмничества в России. В том случае, если это всё же произойдёт, Русская цивилизация как субъект мировой истории, неизбежно столкнётся с неизбежными последствиями:

  • Отказ от идеи воинского служения как самопожертвования во имя любви к Богу, Родине и ближнему, готовности «душу положить за други своя»;
  • Взамен воцарится идея службы во имя наживы, что скрыто подразумевает не самопожертвование, а убийство ради денег;
  • Легализованные ЧВК рано или поздно превратятся в лоббисткий и даже манипулятивный фактор внутренней и внешней политики, угрожая подчинять своим корыстным интересам Российское государство;
  • Также наёмники могут стать карательной силой в случае обострения внутриполитических конфликтов в России, что только усугубит социальный раскол;
  • В случае ослабления государственной власти ЧВК могут превратиться в фактор дестабилизации внутриполитической обстановки и самостоятельного игрока, заинтересованного в разжигании вялотекущей гражданской войны;
  • Имидж России как великой державы, способной отстаивать высшие идеалы и защищать слабого будет подменён образом обычной империалистической державы, посылающей наёмников туда, где выгодно;
  • Легализация ЧВК приведёт к размыванию нравственных оснований Русской цивилизации, легитимации концепта «убийства ради денег», отказу от идеи воспитания и коррекции девиантного поведения, потаканию низменных инстинктов;
  • Превращение наёмничества в легитимную часть российского социокультурного пространства станет также фактором дальнейшего демографического угасания России и, прежде всего, государствообразующего русского народа, поскольку станет постоянным катализатором исключения из созидательного труда и продолжения рода в семье значительного числа молодых мужчин;
  • Наконец, легализуя наёмничество со ссылками на «мировой опыт», Россия продемонстрирует, что она с готовностью подчиняется «духу века сего», фактически отрекаясь от евангельской миссии в апостасийном мире.

Итак, продвижение идеи легализации ЧВК в России, какие бы выгоды в прагматической области это ни сулило, есть ни много ни мало – путь к цивилизационному поражению России в перспективе мировой истории, если понимать её не только как взаимоотношения государственных систем, но как духовную борьбу сил добра и зла перед престолом Божьим. Участвуя в борьбе за мировое доминирование, нельзя забывать о борьбе народа за Вечность. В этом контексте правомерно было бы ожидать голоса Церкви, сказанного со властию. Возможно, если бы предстоятели Русской Православной Церкви со всей откровенностью и определённостью дали оценку наёмничеству как явлению аморальному и богопротивному, фактически же – продиктованному бесами, то голоса сторонников легализации ЧВК были бы вынуждены утихнуть. Пока же нам остаётся только надеяться, что приверженность российских законодателей и министров национальным традициям, духовным ценностям и идеалам, которые не раз доказали свою истинность в многовековой российской истории – это не только предвыборные декларации и средство повышения своих рейтингов в глазах консервативно настроенной части общества.

При подготовке статьи были использованы следующие материалы: